АПН АПН Казахстан
Главная События Публикации Мнения Авторы Темы
Среда, 12 декабря 2018 » Расширенный поиск
ПУБЛИКАЦИИ » Версия для печати
Где быть Центру России?
2006-06-09 Дмитрий Замятин, Надежда Замятина
Где быть Центру России?
Образная стратегия

Говорить о стране просто. Разговор идет о символах, географическом положении, природе и людях. Есть типовой план характеристики любой страны, и страноведение пребывает в хорошей глубокой дреме.

Страна — это электричество, это шок. Забудем экономические показатели и природные зоны. Где границы страны, почему страна является и пребывает страной? Надо здорово возмутиться, чтобы поверить в реальность страны.

Если вы увидите страну на обычной географической карте, не верьте. Непонятные и беспорядочные очертания — на плоскости, в одноцветье или разноцветье, с кружочками и ниточками, значками и надписями. Наличие глобуса лишь подтвердит безвыходность ситуации.

Поедем в страну, пересечем ее границы, заедем в столицу, осмотрим музеи, проедем глубинку, зайдем на завод и спустимся в шахту, поговорим с людьми. Красивые и уникальные пейзажи довершат неудачу. Неуловимость страны, находящейся в нигде географической карты. Что же, поживем подольше здесь, натурализуемся, станем местными.

Складки и сгибы, рельеф образа страны вырисовывается сразу — как только отдаление от красочных иллюстраций, энциклопедических справочников и фотографий на фоне памятников достигнет апогея, высшей точки удовольствия от страны. Собственно, надо говорить об удовольствии и наслаждении от страны, ощутить ее эротизм. Немного поможет здесь пляж и теплое море (если они есть), скорее — сквозные виды одомашненных ментальных пространств, где кусочки страны собираются в паззл. Этот паззл существует в одном экземпляре, и эта страна, наконец, становится способом бытия по настроению — настраивается и пространство, выдавая ландшафты памяти за образец неповторимых контрапунктов. За сим: можно сочинять без умысла, оправдывая страну повсеместно, давая ей шанс быть.

Социально-экономический слой образного мессиджа страны, как правило, весьма динамичен по сравнению с предыдущими, более статичными слоями. Хотя достаточно длительное время какая-либо страна может считаться богатой или бедной, развитой или развивающейся, тем не менее, экономические неравномерности развития различных регионов мира часто переворачивают уже сложившиеся экономико- и социально-географические представления. Бесспорно, однако, что славная экономическая история определенного государства, находящегося уже в стадии экономической стагнации или упадка, всегда оставляет некие яркие экономические символы в условной образной "копилке" всего мира — как, например, образ лондонского Сити, ставшего всеобщим топонимом-архетипом.

В некотором предварительном и промежуточном итоге образ страны в конкретный момент времени или в изучаемую историческую эпоху складывается как прочный синтез разных по происхождению образов — природных, культурных, социально-экономических, — причем все эти образы опираются на географическую основу, все они имеют географические и топонимические эквиваленты. Как результат серьезной модификации и переработки такого синтетического образа страны можно рассматривать политический, или политико-географический образ страны, в котором природные, культурные и социально-экономические символы, знаки и стереотипы становятся как бы заостренными, ориентированными, направленными на осуществление тех или иных кратко- или долговременных политических целей.

Можно привести различные примеры доминирования природной, культурной, социально-экономической и политической составляющей образных стратегий стран. Так, "чистая" природная стратегия реализуется скандинавами. Здесь "работает" не столько "содержание" природы (морская страна, страна гор, страна-остров и т.д.), сколько само наличие природы — чистой, неиспорченной, экологичной. Образ "натуральной простоты" "диктует" характеристики образа жизни, используется для рекламы многих видов скандинавской продукции, коррелирует с политико-экономическими решениями (например, знаменитый отказ Швеции от использования уже построенных атомных электростанций и т.п.). Образы культурной специфики ("Восток — дело тонкое") определяют образы Японии и новых индустриальных стран Азии. И если в Скандинавии скорее культура строится на образах природы, то в Японии скорее природа встраивается в странную и сложную культурную систему — вместе с современными политикой и экономикой. Образы "нефтяных" арабских стран до террористических событий последних лет были, пожалуй, образами "чистой экономики" — образами богатства как такового, лишь слегка приправленного культурной экзотикой; новые образы и образные стратегии этих стран, пожалуй, еще не установились. А вот в Германии, несмотря на кардинальную смену политических режимов, длительное время сохраняется экономико-технологическая по основе стратегия. Это стратегия машины, базирующаяся на образах технологии как таковой, и порождающая веер образов в различных сферах жизни: от культа собственно автомашин и другой немецкой техники до эпитетов типа "германской военной машины". Немецкая "рейнская" романтика, как ни странно, вписывается в эту стратегию как антипод машины: это те противоположности, которые составляют единство — как мрачные образы "болота" в нашей северной столице или ее же белых ночей и блистательных дворцов.

Санкт-Петербург, кстати, — город с наиболее разработанным (может быть, наряду с Москвой) географическим образом на российском пространстве. Образы отдельных географических объектов, как внешних, так и внутренних, могут и должны лежать в основе образно-географической стратегии. Россия неоднократно предпринимала попытки выбрать в качестве основы своей образно-географической стратегии внешние модели. Самые известные примеры — образно-географические политики, которые (без употребления данного термина, естественно) велись Петром Великим и его "уменьшенным" аналогом — Никитой Хрущевым. И в том, и в другом случае упор делался скорее на внешние атрибуты (бороды, ассамблеи и дворцы, кукурузу, дизайн и пятиэтажки), при сохранении образов мышления и методов работы. Знаменитое "Петр с дубиной ходил на работу", равно как и "бульдозерная выставка" — это может быть трактовано и как "неглубокость", поверхностность проводимой стратегии: в обоих случаях образно-географическая стратегия строилась на стереотипах, по поверхности, без более глубокой проработки "слоев" собственного и заимствуемого образа.

Не более глубоки были образно-географические стратегии, основанные на внешних образах не только в географическом — но и в историческом плане: речь идет о европейских тоталитарных культурах 30-х годов XX в., внешне заимствовавших образы имперского Рима.

Есть пример глубокой "переплавки" внешней образно-географической стратегии — такой, что определение их наличия в получившейся "стали" требует специального лабораторного анализа. Тем не менее, в качестве одного из образцов американской системы федерализма использовались античные государства.

Вообще, современная Америка обладает веером образно-географических стратегий. Как минимум, две из них основаны на внутренних образах. Первая — мощная образно-географическая стратегия янки, Северо-Востока, или, уже, Новой Англии. Символом этой стратегии служит пресловутый "WASP" — белый протестант англо-саксонского происхождения. То, что именно с этим стереотипом ассоциируется "типичный" американец, свидетельствует об успешном усвоении страной региональной — изнчально — образной стратегии. "Новоанглийская" образная стратегия успешно дополняется фронтирной: по названию западной границы освоенной территории (frontier). Образы Дикого Запада достаточно легко согласуются с частными стратегиями в различных областях жизни — от ресурсозатратной экономики (в этой связи часто сопоставляют истребления стад бизонов ради вырезания деликатесных языков и одноразовую, пополняющую свалки продукцию) до "ковбойской" внешней политики.

Россия довольно бедна внутренними образами. Несколько "ядерных", связанных с историческим ядром страны, — столицы, Владимир, Новгород. Значительно слабее купеческий, экономический Нижний, промышленный работящий Урал и околомосковские города (Калуга, Тула, Рязань и далее по кругу) — эти почти всегда воспринимаемые "скопом", как "замки Луары". По–имперски ярки окраины: Сибирь, "Европейская Сибирь" Перми и Вятки, Кавказ и казачий юг, исконно-посконный "русский север", сосновая Карелия. Сочное Черноземье — по сути, давно освоенная окраина Дикого поля. И еще: российский "орган юмора" Одесса, отрезанный самостийной Украиной, священный легендарный Севастополь, загадочный Туркестан, дико-природные "солнечное" Закавказье.

Опора на окраинные образы — типичная имперская стратегия, по сути, неоднократно реализовывавшаяся в России: советское "с южных гор до северных морей" вторит пушкинскому "от финских хладных скал до пламенной Колхиды". Опора на "сердцевинные" образы характерна для централизованных европейских "национальных" государств. Наконец, существуют внутренние стратегии, основанные не на одном, но на системе географических образов, вроде баланса "север/юг" в Италии, Нью-Йорк/Калифорния в США. В России очень похожий культурный баланс складывается вокруг пары "Москва—Санкт-Петербург". Пара исключительно богата образными ассоциациями, в русской культуре это ареал наиболее плотного освоения — настолько плотного, что еще Александр Герцен делал извиняющиеся оговорки, что вот-де он опять пишет по избитой теме. Однако, выбор столичной пары в качестве основы общегосударственной образно-географической стратегии "мысленно" сконцентрировал бы Россию на северо-западе европейской части огромной территории. Реальная альтернатива — образная пара "европейская часть — Сибирь, или районы нового освоения". Во многом данная стратегия реализовывалась в советские годы во время освоения целины и БАМа. Однако, Сибирь — не Калифорния, и вместо балансирующих качелей получается некий колодец-журавль, где на одном конце — ведро с водой, на другом — вытягивающий ведро чурбак-противовес.

Русские столицы

Русские столицы обязывают не стесняться государственными границами и метафизическими предрассудками. Картография их перемещений и взаимообращений смущает лишь сторонника Козьмы Индикоплова. В самом деле, сбылись ли столичные мечты многих достойных российских и русских городов? Какая сторона света имеет право закрепить за собой все нарастающий эксцентриситет грузного тела российской государственности?

Соединим прямыми линиями на обычной географической карте все состоявшиеся, уже и еще не состоявшиеся русские столицы. Это — вполне очевидные Киев и Новгород, Владимир, Москва и Петербург, слегка маргинальные Вологда и Нижний Новгород, утопические Екатеринбург и Новосибирск. Ясно виден, конечно, северо-восточный вектор, с резким отклонением в сторону Питера. Но, можно сказать, несостоявшимся Петербургом XI века была как раз Тьмутаракань, цеплявшаяся за теплые моря. Северо-западу Питера мог бы противостоять юго-восток Тьмутаракани. Корсунь в Крыму, где князь Владимир принял крещение и определил тем самым геополитические и геокультурные ориентации Руси, и, много позднее, Севастополь, ставший городом русской славы, вряд ли когда-либо могли бы стать русскими столицами. Крым, возможно, есть маленькая модель всей России, тогда и Севастополь, скорее, условная "игрушечная" модель потенциальной русской столицы. Как одна из русских столиц будущего выглядит, к примеру, Смоленск, вечно пограничный город, удобный медиатор, посредник между Россией и Западной Европой. Такая геотопология задает первичные представления о некоем "скелете" столичной страны внутри самой России. Но надо бы определиться, ибо неуемная столичная энтропия грозит развалом внутренней "теплоты" только было согревшегося центробежностью пространства.

Заняться поближе да поплотнее метагеографией русских столиц. Тут все обстоит, на первый взгляд, также весьма понятно. Образы-архетипы, дающие право на рождение прочных образов русских столиц: Рим, Византия, Третий Рим, Запад и Европа, Азия и Евразия. Киев еще целиком был образным порождением Византии. Владимир, не отказываясь от византийского наследства, задумался слегка о Евразии. Москва, козыряя надуманной идеей Третьего Рима, тем не менее, "равноудалилась" и от Византии, и от Евразии, да и заодно от самого Третьего Рима. Ближе всего к юго-западу, к настоящему Риму продвинулись, возможно, Новгород Великий и Смоленск, но их метагеографические компромиссы остались втуне. Петербург остался маргинальным метагеографическим отростком, "щупальцем" в сторону Европы и Запада, забыв о серьезности сакральной роли настоящей столицы. Купеческий да мещанский Нижний Новгород мог бы стать евразийской столицей, смотрящей в сторону Азии. Пошлость такого шага не отменяет решимости раскрыть столичные тайны поволжских пространств.

Святость и прагматика любого столичного выбора давят на метагеографическую конфигурацию страны. Россия забыла отмерить, измерить собственный шаг, изменяющий автоматически место и роль столицы.

Существует несколько городов-столиц с названием Москва.

Москва до падения Византии была слабым отголоском восточно-средиземноморских пространств, порождением внутренней необходимости лесных междуречий Восточной Европы разглядеть окрест себя степные движения. Рождение Стамбула означало внезапный взрыв, выброс нового столичного "протуберанца" на месте бывшей, старой Москвы.

Поствизантийская Москва осознала себя невероятно одинокой на голом дохристианском субстрате евразийских степей и тайги. Она расширилась невероятно, спасаясь от собственной былой сакральной ничтожности. Идея Третьего Рима была лишь западно-европейским ментальным "прикрытием" — Москва жирела как русская столица посредством топографического освящения самой себя. Она не была Римом, куда вели все дороги, она была столицей полуварваров, замысливших искривить дотоле гладкое и скользкое пространство-лед Северной Евразии, создать ему доморощенный политический рельеф. Проблема столичного наследования была решена Москвой просто: там, где не было до сих пор настоящих столиц в антично-христианском понимании, возможна только столичная инсценировка неприспособленного к столичности пространства, общая его столичная "рихтовка". Москвы нет до сих пор как столичного метагеографического локуса, она есть белое пятно метагеографической неясности и неопределенности.

Третья Москва — это world city, забывший о своей официальной столичности в эпоху глобализации. В гуще лужковских новоделов и суматохе мерседесов неприглядность облезлых столичных обязанностей напрягает глаза. Да убоится столичности любой город, не готовый разбрасывать "горстями" фрагменты сакрализованных и ориентированных вверх ландшафтов! Чем Москва хуже Нью-Йорка, Лондона или Вены? Не став Третьим Римом, можно вполне стать Тридцать Вторым Лондоном.

Пути русских столиц зависят от желания Восточной Европы окунуться в марево и перину растягивающих и разрывающих импульсивное западное время азиатских пространств. В конце концов, можно рассчитать оптимальный метагеографический вектор, указующий на абсолютное "минус-время" сибирских равнин, где жуть шаманских камланий остановит трансевразийскую сшибку-ошибку Атлантики и Пацифики. Колонизация как естественный русский процесс не забудет восстановить очередное время в своих правах, забыв, однако, о невозможности обратного хода пространства: русские столицы есть вольная ассоциация ветра антропоморфных идей и тяжести почвенных перемещений.

Попробуем перенести столицу в Петербург.

В массе, пожалуй, население не воспротивится: ну, поворчит, что пускают на ветер деньги, но в целом, возвращение к былому будет воспринято спокойно. Раскачивание маятника — занятие достаточно безопасное. Будет много разговоров о повороте лицом к европейскому окну, сближению с НАТО и прочими заклятыми партнерами. Пожалуй, ничего страшного — кроме упомянутой траты казенных денег — не произойдет.

Бизнес и прочая элита, в основном, останется, в Москве. Петербург обрастет гроздьями богатых дач. В Москве укоротятся знаменитые рублевские пробки — в Питере вырастут. Вообще, резко увеличится нагрузка на питерскую инфраструктуру, и без того балансирующую на шатких гатях посреди зыби болот. Рассказы о страшных "регистрационных страданиях" наводнят оппозиционную прессу.

Ведь что такое столица с "населенческой" точки зрения? Сутолока и суета. Столпотворение народов. Строгости прописки есть попытки провинциализировать столицу — они заведомо обречены.

Еще с этим можно бороться по-имперски — покровительственно выделяя каждой группе народа свою улицу, конец, гетто, цвет одежды, одобренный молитвенный обряд, день и место для гуляний. С демократически-постмодернистской точки зрения было бы, наверное, естественно проводить тщательные изыскания и "выявлять" эти самые улицы, концы и гуляния как стихийно сложившиеся объекты пространственной самоорганизации общества.

Бороться будут. Безуспешно. Столица не может не клубиться беспорядочно людьми, идеями и зданиями — среди первых, вторых и третьих в столице всегда больше бомжей, чем на периферии.

Петербург — замогильно холодный, в каменных склепах дворов, пусть серую кровь его высасывает ветер проспектов — все же очень целостный, законченный. А целостность надо уважать, жалко тыкать ее тупыми пиками лужковских — или какие там они будут — подмалеванных башенок.

В крайнем случае, если кому-то надо "отвалить" Питеру столичных деньжат, можно наслать на Питер Госдуму.

Москву жалко меньше: она привыкла.

Зачем вообще поднимается вопрос о переносе столицы? В общем-то, понятно: Москва в России больше, чем столица в традиционном понимании данного слова, и это может раздражать. Роль Москвы легко показать на одном нейтральном, на первый взгляд, примере. В советское время было принято, чтобы для областных центров характеристика включала расстояние до Москвы, для районных центров — до областной "столицы" и т.д., т.е. в строгом соответствии с елочкой "демократического централизма". Для большинства центров областного масштаба расстояние до Москвы и сегодня — чуть не основа их характеристики: для того, чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть, например, официальные сайты субъектов федерации.

В России столицы переносили не раз. Киев, Владимир, Москва, Петербург… Поверить в остановку столичного движения тяжело: похоже, столица будет потихоньку тыкаться в разные концы страны и дальше: а вдруг влезет? Куда?

Называют Нижний, Екатеринбург, Новосибирск…

Конечно, до Урала. До Урала в России по горизонтали нет регионов — только фантомы Госкомстата.

Столица не может быть в регионе. Она должна быть в Центре. Центр, он же, по сути, "настоящая" — то есть без окраин — страна. Иль-де-Франс, например, — это не совсем регион, не Гасконь, не Бургундия, это "Подпарижье", он же "настоящая" Франция. Даже в США административный центр — язык не поворачивается назвать это столицей — и тот расположен правильно: не на Юге и не на Западе. Северо-Востока, равно как и упомянутого в незабвенной работе Ильича Севера, на самом деле нет. Север — фантом, которым открещивались от южан с их рабовладельческими замашками, современный Северо-Восток Америки — вообще лишь пятно на учебных картах, на самом деле он очень по-столичному состоит из частных мест: Новой Англии, Пенсильвании, Нью-Йорка, какого-нибудь Делавера. Это не район, а настоящая столичная эклектика. Кстати, в истории американской регионалистики название для этой территории так и не сложилось: его называли и Севером, и Востоком, и Северо-Востоком, и Расширенной Новой Англией (что-то типа Большой Ялты), и просто Ядром.

Центр — это не регион. Никто не скажет: "Я живу в Центре" — только в Москве, Владимире или хотя бы в Лобне. А вообще-то в России. Здесь мыслят страной в целом или своей улицей.

С этой точки зрения, Петербургу столицей быть можно: Северо-Запад — регион искусственный: едва ли где-нибудь в Бологом скажут: "я живу на Северо-Западе" — а вот в Сибири скажут: "Живу в Сибири", и на Урале тоже. Поволжье уже не совсем регион, он рассыпается на Нижнее и Среднее, это скорее "на Волге". На Волге еще может быть столица. Дальше — нет, там столица попадет на другую чашу весов, рычаг будет огромен, и весы страны сломаются под непосильным весом.

Если столицу поместить на Урал — скажем, в Екатеринбург, или чуть дальше, куда-нибудь в Тобольск, разлом пойдет по Волге. Кстати, в Тобольск, а не в Тюмень, он душевнее. Из сибиряков на столичность еще будет претендовать Томск, местный интеллектуал. Первый за Уралом университет, богатейшие библиотека, белая кость советских ядерщиков… Но нет, Томск носит псевдоним сибирского Петербурга — пожалуй, этим все сказано. Кружевной город памятников деревянной архитектуры.

Более реален — это если из-под очковой точки зрения экономической географии — зауральский претендент — Новосибирск. Теоретически можно двинуться туда— но там будет не столица, а некий новосветский "зе кэпитал". Трещина пройдет по уральскому хребту.

Красноярск: сейчас его потенциал, наверное, сильнейший "за камнем". Чикаго Сибири: столица Среднего Запада. Еще говорят: модель всей России. Средний Запад, кстати, тоже считается типичнейшим регионом США — но не центром же. Центр не может быть типичным.

Иркутск: это уже регион в квадрате: центр Восточной Сибири. Если вдруг такое случится, страна расколется уже даже не по Енисею, а где-то на отрогах Восточно-Сибирского плоскогорья.

Владивосток: ну, это уже будет столица в изгнании, на случай интервенции.

Итак, по широте до Волги. На юге отпадает Юг: столичный Ростов равносилен столичному Техасу. Курск, Воронеж — нет, это уже Черноземье. На севере — наверное, тоже до Волги: померещившаяся Ивану Грозному Вологда уже слишком Север.

Остаются: Смоленск, Тверь, Ярославль, Владимир, Нижний Новгород, наверное, Казань. Что еще? Ну не Рязань же. Тула? Какой-нибудь Валдай?

Валдай — идеальное место для российской Канберры — если, кому-то, конечно, всерьез может прийти в голову идея прививать этот колониальный вариант в России (Канберра, напомним, примирительный вариант между столицами Мельбурна и Сиднея, да и Вашингтон — тоже между Севером и Югом). Идеальный вариант с геополитической точки зрения, с экологической — ужасный, но это, как обычно, не в счет. Вариант, правда, не привьется, российский подвой его засушит отторгнет — это наверняка. Прийти в голову этот вариант, наверное, может — но не дальше.

Так, году в 1995-м одному из авторов довелось присутствовать при представлении официальному и вполне уважаемому собранию регионалистов проекта федеральных округов (к которому, признаемся, этот автор был причастен). Тот проект был много скромнее путинского: суть его была в передаче на места управления федеральной собственностью, разрешения проблем местных госслужащих и другие вполне скромные задачи. При этом ставилась вполне благая цель устроить все количеством новых чиновных единиц, меньшим, чем 89, т.е. по одной на несколько областей или республик. Центры этих скромных федеральный образований подобрали тоже неброские: это были хоть сколько-нибудь приличные небольшие города где-то "в поле" между трех-четырех областей. Помню, там фигурировали Борисоглебск, Сызрань, Кропоткин — и в числе прочих Валдай. Тому тоже было благое объяснение: не перегружать областные центры, заодно снабдив провинцию где новым телефонным кабелем, где широкой дорогой, где пристойной гостиницей… Едва ли не хором собравшиеся специалисты "с мест" объяснили докладчику: в России любой административный центр должен быть Столицей, иначе ему не быть и центром.

Любой областной центр у нас — полновластная столица обладаемой области: не даром вокруг него возникают целые смоленщины и брянщины, рязанщины и тамбовщины (как-то мне встретилась даже неудобоваримая "архангелогородчина"), а "у нас в Рязани" означает, на самом деле, "на подвластной Рязани областной территории".

Поэтому не Тула, не Тверь, не Ярославль (все это может быть "столицей" лишь временно, скажем, для столицы ополчения — как это было в Ярославле в Смутное время).

Владимир — может почитаться столицей из уважения к столичным сединам.

Особый разговор о Смоленске. Он вообще стоит особняком — единственный из ближайших к Москве областных центров, куда нельзя доехать на электричке. Он, конечно, мал, но его геополитическое положение компенсирует его размер. Положение стража-пограничника — смысл Смоленска с его мощнейшей крепостью и пушками на гербе. Но если посмотреть в другую сторону — это положение передового разъезда. Смоленск — место для экспансионистской столицы с видом на Белоруссию, а если взглянуть со старинных смоленских крепостных башен вниз по Днепру — то и на Украину. А может, и в Польшу.

Остается Нижний. Почему нет: город даже похож на Москву — уже и так по-столичному эклектичный и амбициозный, по-купечески пошловатенький, со своим Кремлем и очень "отечественной" автомобильной промышленностью. Нам кажется, столичный статус не очень его изменит — а он не слишком изменит образ столицы.

Близость к прошлой столице сделает переезд элиты наименее болезненным. Наконец, можно еще взять Казань. Что ж, это будет синтез татарско-азиатского стремления к самодостаточности и великорусско-евразийского желания объединения дотоле разнородных территорий и улусов былой империи.

***

Символический капитал страны нарабатывается образами её столиц и знаковых территорий. Русские столицы — прошлые, настоящая, будущие — вполне хороши сами по себе, но, кроме пары Москва—Петербург, пока не образуют слаженной, эффективной образной сети.

Образная национальная стратегия России должна целенаправленно разрабатываться и реализовываться на политическом уровне. Для этого тема должна быть поставлена в политическую и общественную повестку, регулярно обсуждаться экспертным сообществом, получить институциональные рамки.

Опубликовано на АПН.ру

Главные темы » Все темы
ПУБЛИКАЦИИ » Все публикации
23.10.2016
Соседи Казахстана. Для ответа на провокации в виде террора, вооруженных нападений, переворотов и цветных революций, необходимы союзники

23.10.2016
Политический ислам. Уход северокавказской молодежи в джихадизм можно пресечь, если власти регионов Северного Кавказа будут активно продвигать методы, заложенные экс-главой Дагестана Магомедсаламом Магомедовым: диалог между салафитами и суфиями и комиссии по адаптации бывших боевиков.

21.12.2014 Алия Карибаева

Евразия. Создание ЕАЭС целесообразно рассматривать с точки зрения возможностей притока технологий из наиболее развитых сфер производства России и Белоруссии в наименее развитые сферы производства Казахстана.


30.11.2014

Экология. Реализация всех китайских проектов может катастрофически сказаться на состоянии Балхаша.


16.11.2014

Экономическая политика. 11 ноября Президент Республики Казахстан Нурсултан Назарбаев неожиданно обратился к народу с ежегодным Посланием – раньше, чем в предыдущие годы, на 2 месяца.


30.4.2014 Нурсултан Назарбаев

Евразия. Выступление Президента Республики Казахстан Н.А. Назарбаева в Московском государственном университете имени М.В. Ломоносова.