Тезисы доклада на семинаре, проведённом подкомиссией "Россия в глобальном миропорядке (геополитические, институциональные и ценностные аспекты)" Комиссии по вопросам глобализма и национальной стратегии развития Общественной Палаты РФ 14 июня 2006 г.

В тематическом отношении мой доклад продолжает и развивает линии, намеченные в предшествующем докладе С.Е.Кургиняна о судьбе национального государства в XXI в. Однако в фокусе моего изложения находится не внешняя, а внутренняя сторона государственного строительства, которую обобщенно можно определить как "идентичность".

Государственные институты и коммуникации, атрибуты и символы наполняются жизнью, облекаются в плоть мыслями, чаяниями, представлениями и действиями людей. "Только широко разделяемые ценности, символы и принимаемый общественный порядок могут обеспечить низовую (базовую) легитимацию и делают государство жизнеспособным"⁽¹⁾. Без устойчивого образа государства и массовой лояльности по отношению к нему (другое название чего — государственная идентичность) его институты, административные структуры и прочее остаются не более чем пустышками, постмодернистскими симулякрами. Формирование государства происходит одновременно и взаимоувязанно в двух сферах — внешней — институционально-административной и внутренней — в сознании (и даже подсознании) людей. И если плоть слаба, дух зачахнет. Так гибель внешне могущественного советского государства была в решающей степени обусловлена прогрессирующей атрофией советской идентичности. Идентичность имеет не меньшее, если не большее значение, чем международное признание, новые институты и элитные пакты, новые символы. "Верхушечные договоренности, декларации властей и даже международное признание не являются достаточными для создания согражданства, т.е. государства-нации"⁽¹⁾.

Эмпирическую основу авторской концептуализации составила обширная социология, которая в тексте опущена. Основной массив социологических данных, охватывающий период последних пятнадцати лет, представили опросы Российского независимого института социальных и национальных проблем, Фонда "Общественное мнение", Института социологического анализа (Т.Кутковец, И.Клямкин), ВЦИОМ, Левада-центра, а также глубинные психологические зондажи Института этнологии и антропологии РАН. Важно отметить, что при всех различиях в идеологических и культурных позициях, исследовательских методиках и интерпретациях, опросы различных центров зафиксировали одни и те же тенденции.

Сначала вкратце охарактеризую изменения старой государственной идентичности — советской/союзной, что важно не только и не столько в историческом плане, сколько как ключ к пониманию актуальной ситуации и российской стратегической перспективы.

Практически все наблюдатели едины в том, что деградация союзной идентичности, включая ее мобилизационную функцию, необратима. Важно, однако, понимать, что не гибель СССР привела к умиранию советской/союзной идентичности, а проходившее под покровом советской стабильности разрушение этой идентичности, выхолащивание ее жизненной силы послужило кардинальной предпосылкой гибели СССР. Другими словами, разрушение союзной идентичности было причиной, а не следствием гибели СССР. 25 декабря 1991 г. — лишь формальная дата кончины советской империи⁽²⁾, которая в умах, в массовом сознании почила в Бозе гораздо раньше. В противном случае в стране нашлись бы люди и структуры, готовые проливать кровь — чужую и собственную — ради сохранения империи как высшей ценности. "Способность или неспособность производить готовность идти на смерть — это… последний аргумент в пользу жизнеспособности или нежизнеспособности той или иной политической системы"⁽³⁾.

Именно в ходе советской истории произошла деактуализация русского мессианского мифа — идеи особого предназначения русских и России в эсхатологической перспективе, которая составляла "красную нить" отечественного бытия на протяжении последних нескольких столетий. В настоящее время этот корневой миф русской мифосимволической системы сохраняется как смыслообразующее ядро русской исторической идентичности, но, дрейфуя в прошлое, он не способен составить лейтмотив и стимул актуальной политики. (В рамках христианской цивилизации вообще осталась лишь одна нация, более или менее сохраняющая уверенность в своем мессианском предназначении, — американская.)

В современной России трансцендентно мотивированные и предполагающие самопожертвование системы идей не обладают массовыми мобилизационными свойствами. Возможности государственного строительства и вообще любого масштабного социального творчества ограничены исчерпанностью морально-психологических и социокультурных ресурсов, что коррелирует с беспрецедентным биологическим упадком русского народа. Проблема не в дефиците материальных ресурсов, а в биологическом и морально-психологическом, экзистенциальном кризисе. К этому стоит добавить интеллектуальную деградацию: историческое поражение не стало стимулом добиться интеллектуального превосходства над победителями.

Каковы актуальные политические проекции столь мизерабельного состояния дел? Невозможно восстановление СССР; стремительно теряют популярность любые масштабные интеграционные проекты: СНГ как некая крайне туманная и расплывчатая перспектива конфедерации уже умерло в массовом сознании. Идея славянского союза (тройственного или российско-белорусского) еще держится, но при этом большинство российских респондентов отчетливо предпочитает союз суверенных государств формированию объединенного государства. В отношении постсоветского пространства лейтмотивом становится (обращаю внимание на незавершенность процесса) формула: "да" сотрудничеству и интеграции, "нет" — объединению в общее государство.

Не имеет поддержки ирредентистская идея объединения всех русских людей и земель в едином государстве. Путь "железа и крови" чужд русским, принявшим статус-кво: отождествление крайне сомнительных и ущербных административных границ РСФСР с государственными границами России. Даже осознавая проблемы русских меньшинств в "ближнем зарубежье" как часть проблем собственно России, "материковые" русские не выходят за пределы моральной солидарности с компатриотами, а зачастую не готовы даже к этому.

Тенденция к самостоятельности России и формированию собственного государства превалирует среди русских по крайней мере с середины 1990-х годов. Причем динамика ее поддержки нарастает как вообще, так особенно среди поколения, социализировавшегося в постсоветскую эпоху. Для последнего безальтернативно существование России в ее постсоветских границах.

Мы имеем дело с историческим сдвигом поистине тектонических масштабов: ценность и идея Империи, русский мессианизм, составлявшие доминанту русского сознания и главный нерв национального бытия на протяжении без малого четырехсот лет, сданы в архив. Русские перестали быть имперским народом, народом для других, закрыта героическая, славная и страшная глава нашего прошлого. И это несравненно более кардинальное изменение, чем политические и экономические пертурбации последних полутора десятков лет. Что же написано в новой главе нашей истории?

Согласно телеологической логике так называемого "посткоммунистического транзита" подданные империи должны превратиться в граждан национального государства, составив политическую (гражданскую) нацию; иное было бы "дурной", "неправильной" современностью или "прерванным транзитом". Эта откровенно идеологическая (то есть спекулятивная) конструкция, которой пытались придать статус научного знания и объективной исторической закономерности, легла в основание государственной стратегии идентичности, нацеленной на формирование нации "россиян".

Данная стратегия увенчалась блистательным провалом, а попытки продемонстрировать ее успех — откровенное лукавство или добросовестное заблуждение, вызванное отождествлением двух тесно связанных, но разнородных явлений. Речь идет об отождествлении территориально-страновой идентификации с идентификацией с политической общностью. Считая именно Россию (а не СССР, СНГ или Союз России и Белоруссии) своей страной, жители России не образуют общности, имеющей общую политическую мифологию, общие ценности и символы, то есть политической (гражданской) нации в подлинном смысле этого термина. Территориальная идентификация — необходимое, но недостаточное условие для ее возникновения. То общее (в смысле политической мифологии, ценностей и символов), что у нас имеется, относится к остаткам советского наследства, а не к постсоветскому бытию. В этом смысле "советский народ", а особенно русские как его ядро, был гораздо ближе к идеалу политической нации, чем современные россияне.

О силе и мобилизационном потенциале "россиянской" идентичности говорить вообще не приходится. Если в апогей советской эпохи жертвование (не обязательно жизнью, хотя и жизнью тоже) во имя и для "нашей советской Родины" было распространенным явлением, идеологическим нормативом и общественно поощряемым образцом поведения, то попробуйте найти среди "россиян" хотя бы одного человека, пожертвовавшего хотя бы чем-нибудь, не говоря уже о жизни, ради "суверенной демократической России". А ведь "дело прочно" только тогда, когда "под ним струится кровь"…

Можно, конечно, объяснить провал проекта "политической нации" радикальным изменением исторического контекста: если эпоха модерна завершилась, значит, исчерпало себя и такое ее детище, как "нация-государство". Однако интеллектуально увлекательная проблема возможности строительства национального государства в мире постмодерна представляет для России насущный практический интерес. И теоретическое решение ее следует искать на пути разведения проблем кризиса модерна и формирования государства.

Необратимое (ибо необратима эволюция сложных социальных систем) разрушение ценностно-культурного континуума Просвещения и Модерна вовсе не означает исчезновения государства даже в глобализующемся мире. Оно остается ключевой (хотя далеко не единственной) формой организации пространства, социальной и экономической жизни, важным актором международной политики. Появление качественно новых субъектов в этих сферах не столько элиминирует государство, сколько рельефно подчеркивает его незаменимость. Не существует ни одного субъекта, способного составить полноценную альтернативу государству. Новые транснациональные и трансгосударственные идентичности не опровергают государственные, а дополняют их, образуя гибкую, ситуативную и неиерархическую систему идентичностей. Поскольку же новые идентичности охватывают количественно незначительную часть населения, то государственная и национальная идентичность сохраняют свой базовый и рамочный характер.

Вопрос о кризисе государства должен быть рассмотрен с новой (точнее, реанимированной старой) аналитической позиции: неустойчивость, неполноценность и "конченность" ряда современных государств, вероятно, объясняется не только давлением глобального контекста и внутренними проблемами, а органической неспособностью провозгласивших их народов сформировать государственность. Здесь я возвращаюсь к фихтеанскому положению (унаследованному Гегелем и Энгельсом) о существовании "исторических" и "неисторических" народов. Юридическая и культурная презумпция равенства народов и культур не может и не должна заслонять их фактическое неравенство в истории. Одни народы, каковых было незначительное меньшинство, в полном смысле слова творили историю, определяли ее ход, в то время как другие оставались статистами и материалом.

Это выводит нас на важную теоретическую проблему соотношения и связи этничности и государства, проливающую свет на специфику современной отечественной государственности и фиаско нациестроительства в России. Популярная дихотомия "политических" и "этнических" наций, составившая методологическое и идеологическое основание проекта "российской нации", ошибочна с аналитической и оценочной точек зрения. Этническое начало в деле нацие- и госстроительства не менее, а более важно, чем гражданский аспект. Даже "иммиграционные" нации имеют этническое и культурное ядро, интенсивное размывание которого, по утверждению С.Хантингтона и ряда менее известных, но более глубоких ученых, бросает судьбоносный вызов существованию "иммигрантских" политий.

В паре с этим теоретическим тезисом находится другой, вообще невыносимый для культурно травмированной отечественной интеллигенции: невозможно строить государство и формировать нацию — неважно, демократические или нет, — не опираясь на национализм. Более того, демократическое преобразование общества возможно лишь в националистических формах, что доказывается историей и актуальной практикой подавляющего большинства современных демократических государств. Так называемый "банальный национализм" составляет имплицитный и неотчуждаемый ментальный фон общественного и элитарного дискурсов, культуры и политики самых "образцовых" демократических политий.

Даже если вынести за скобки русский национализм, то применение к России этой концептуальной схемы позволяет сделать фундаментальный практико-политический вывод: невозможно строить российское внеимперское государство, игнорируя и даже элиминируя русскую этничность, что и происходит до сих пор. (Вопрос о причинах такого положения дел в данном случае не обсуждается.)

Валерий Соловей, эксперт Горбачёв-фонда