Продолжение. Начало – здесь

Рубеж 20-х – начала 30-х годов - один из самых трагических периодов в истории республики. Осмысление событий этого времени неотделимо от обращения к причинам и методам проведения форсированной коллективизации в национальных окраинах Советского Союза.

Авторы российских учебников акцентируют внимание на базовом принципе, на основе которого выстраивалась модель борьбы с единоличником – решить задачу в максимально короткий срок и по общей для всей страны схеме, без тщательного учета местных факторов и особенностей. Это, по их мнению, и привело к столь гибельным последствиям коллективизации для целого ряда районов страны, в том числе и Казахстана. Напомним, что в постановлении ЦК ВКП(б) выделялись зерновые районы (Нижняя Волга, Средняя Волга и Северный Кавказ) , в которых коллективизацию предстояло завершить в первую очередь – осенью 1930-1931, и районы второй очереди, куда входил Казахстан, с возможной отсрочкой коллективизации на год. При поставленных сроках было очевидно, что ни о каком принципе добровольности при создании колхозов не могло быть и речи.

Кстати, казахские авторы избегают рассуждений о стратегической природе «великого перелома», акцентируя внимание на фактической стороне вопроса, рассматривая цепь крестьянских волнений 1928-1930 гг. в русле стихийного протеста местного населения против действий Москвы и ее представителей в Казахстане.

Новацией современных казахстанских учебников можно признать термин «геноцид» в оценке методов, которые использовала Советская власть для борьбы с повстанческими отрядами. А в некоторых случаях это понятие трактуется даже более широко: как характеристика всей политики Сталина в Казахстане на рубеже десятилетий. Терминология, используемая российскими авторами, замечу, более сдержанна и менее оценочна по отношению к действиям местной и центральной власти.

Примечательно, что ни в одном из российских учебных изданий нет упоминания о содержании лозунгов казахских повстанцев. Между тем, они показательны - «Долой Советскую власть», «Да здравствует ханская власть!» и «Да здравствует казахское правительство!» Эти данные, в частности, приводятся в книге-учебнике Абдакаимова(1), где мы находим подробное перечисление всех случаев вооруженных выступлений казахов против органов местной власти в период коллективизации. Остается не ясным вопрос, в какой степени движение против коллективизации объединяло казахское и русское население? Или же в нем проявились черты сугубо национального, как любят отмечать некоторые казахские историки, «антиколониального» протеста?

Необходимо признать, что в большинстве современных казахстанских пособий по истории ХХ века подчеркивается, что речь идет именно о совместных выступлениях русских и казахских крестьян, одинаково страдавших от политики насильственного раскулачивания. Об этом, косвенно, свидетельствуют и требования участников северо-казахстанского восстания:

     1. Возвращение незаконно конфискованного у середняков скота.
     2. Свобода совести и невмешательство властей в дела верующих.
     3. Издание декрета о запрещении конфискации и безусловное выполнение его властями.
     4. Прекращение насильственной коллективизации.

Можно добавить также характерное для этого периода требование казахского населения прекратить взимание хлебного налога со скотоводов.

Российские историки приводят цифры потерь населения Казахстана от голода и безвозвратных откочевок. Эта статистика примерно совпадает с казахстанскими показателями. По крайней мере, в отношении данных о 600 тыс. казахов, безвозвратно откочевавших в Китай, Монголию, другие страны. В пособии А. Вдовина прямо указывается, что численность населения Казахстана сократилась наполовину.

По мнению Абдакаимова, именно события начала 30-х годов привели к резкому изменению этнической карты региона, поскольку власти начали свозить на «освободившиеся» от казахов земли тысячи репрессированных и раскулаченных из других районов страны. По некоторым данным, численность спецпереселенцев к концу 30-х годов достигала 400 тысяч человек. В 1936 году правительство СССР приняло решение о переселении из Украины в Казахстан 45 тыс. поляков и немцев. В 1937 г. из районов Дальнего Востока были депортированы в Казахстан и Узбекистан 172 тыс. корейцев.

С другой стороны, российские историки указывают на заметное смягчение политики советской власти в центральноазиатском регионе, начиная с середины 30-х годов. Прежде всего, новые тенденции коснулись аграрного сектора экономики, где начинается т.н. «колхозный неонэп».

Что касается скотоводческих хозяйств, то в учебнике А. Вдовина приводятся любопытные данные: в Казахстане и Киргизии скотоводы могли иметь до 20 коров, 100-150 овец, 10 лошадей, 8 верблюдов (данные на 1938 год). Дальнейшая коллективизация в национальных районах проводилась с учетом местных хозяйственно-бытовых особенностей. Наиболее распространенной формой хозяйств стали товарищества по совместной обработке земли. Колхозникам разрешалось держать не только продуктивный, но и рабочий скот.

В целом, заметно, что ни российские, ни казахстанские авторы не вышли на какой-то принципиально новый уровень научного осмысления событий коллективизации. Обширный фактический материал «вписан» в схему вторичности процесса коллективизации по отношению к задачам социалистической индустриализации. Преобладают эмоциональные оценки в духе «перестроечной» историографии.

Схожие впечатления возникают при обращении к разделам учебных пособий, посвященных периоду индустриального строительства в СССР и Казахстане. Однако, если российские авторы приводят обширный теоретический материал и альтернативные точки зрения историков, предлагая читателю составить собственное мнение о вариантах индустриального развития национальных окраин, то изложение казахстанских авторов линейно по форме и содержанию. Перечисляются наиболее крупные объекты строительства на территории республики, масштабы вложенных средств, а затем идет обращение к негативным последствиям индустриализации для казахского народа: пьянству, столкновениям на межнациональной почве, утрате национальной идентичности частью мигрантов.

В ряде изданий упоминается ситуация на Риддерском заводе, где рабочих-казахов не пускали жить в одно общежитие с русскими, при одинаковой квалификации платили меньшую зарплату, не оказывали им медицинской помощи. Имели место погромы казахского населения и столкновения на межнациональной почве. Впрочем, процесс маргинализации сознания рабочих отмечают и российские историки, не связывая этот факт с какими-либо национальными особенностями процесса индустриализации, а подчеркивая, что это было свойственно значительной части бывших крестьян, насильственно «вытолкнутых» государством на стройки первой пятилетки.

Выводы казахстанских историков сводятся к тому, что к концу 30-х годов СССР окончательно превращается в новую имперскую систему, в которой Казахстану вновь отводилась роль колонии. Этот тезис активно оспаривается российскими учеными, которые обращают внимание на то, что за короткий срок Казахская ССР превратилась в республику с мощной индустриальной базой, численность городского населения заметно увеличилась, сформировался слой национальной казахской интеллигенции. Из общей совокупности фактов российские и казахстанские историки, часто делают совершенно противоположные выводы.

Окончание следует