Возможно ли повторение французского опыта в России? По горячим следам парижских погромов, этот вопрос довольно широко обсуждался отечественными СМИ. Несмотря на столь спекулятивную постановку, важность обсуждения состояла в том, что оно привлекло широкое внимание к проблеме миграции в России: ее демографическому значению, социополитическим и культурным последствиям.

В то же время, серьезная интеллектуальная реакция на французские события носила двойственный характер. С одной стороны, доказывалась неуместность экстраполяции французского опыта на нашу страну. При этом справедливо указывалось, что важным стабилизирующим фактором парадоксально оказывается низкий уровень социальной интеграции иммигрантов в не отличающееся социальным благополучием российское общество: в нашу страну едут не для получения социальных льгот и пособий, а заранее настраиваясь на тяжелую и непрестижную работу. В отечественных городах не существует национальных гетто. Иммигранты в Россию и принимающая сторона в подавляющем большинстве прошли социализацию в советскую эпоху, социокультурная дистанция между ними не велика. Можно сказать, что все мы вышли из шинели «советского народа».

С другой стороны, сдержанный оптимизм в оценках отечественной ситуации не выходил за пределы краткосрочной перспективы, в то время как в анализе уже среднесрочной перспективы проглядывали скрытая тревога и беспокойство. Вот характерная цитата: «Через несколько лет острый кризис может достичь и нашей страны, если внятная политика не станет предотвращать вполне очевидные негативные тенденции в сфере миграции… французских событий у нас не будет, но социально-национальные кризисные ситуации в России возможны»(1).

К этому предостережению стоит прислушаться в связи с влиятельной и (насколько можно понять) официально разделяемой позицией о необходимости поощрения трудовой иммиграции в Россию по причине острого демографического кризиса и прогрессирующего сжатия трудовых ресурсов. Уменьшение численности трудоспособного населения началось уже с 2006 г. По расчетам демографов, для поддержания неизменной численности населения России на протяжении последующих 50 лет необходим миграционный прирост в размере от 35 млн. человек в случае позитивно развивающейся демографической ситуации до 69 млн. человек при неблагоприятной ее динамике. То есть, размер ежегодной миграции должен составлять от 690 тыс. до 1,4 млн. человек. Для обеспечения устойчивого роста населения страны на 0,5 % в год миграционный прирост должен составлять от 1,5 до 2,4 млн. человек ежегодно(2).

Однако совокупный демографический потенциал для иммиграции на постоянное жительство в РФ из стран СНГ и Прибалтики в перспективе ближайших 10-15 лет составляет немногим более 9 млн. человек (это максимальная оценка), из которых лишь около половины - восточные славяне и русскоязычное население. При самых благоприятных условиях ежегодная иммиграция в Россию на постоянное жительство из ближнего зарубежья составит в среднем 400-600 тыс. человек(3). Это – нижний предел (и даже меньше) необходимого объема миграции. Другими словами, в ситуации демографического кризиса стране придется привлекать рабочую силу и, вероятно, мигрантов на постоянное жительство из Средней Азии и Китая. В отечественной прессе уже появлялись глухие намеки на существование некоего российско-китайского межправительственного соглашения, предусматривающего ежегодный ввоз в Россию около 0,5 млн. китайцев в течение 10-15 лет. Соглашение якобы парафировано, но не вступило в действие.

В настоящее время численность нелегальных мигрантов в нашей стране оценивается экспертами приблизительно в 5 млн. человек, из них примерно 1,5 млн. – постоянно проживающие в России нелегальные иммигранты из стран дальнего зарубежья, половину которых составляют китайцы. Это конечно, не 17 млн. нелегалов в США, нелегальных иммигрантов в России значительно проще легализовать. В регионах России доля нелегальных мигрантов варьируется от 0,5 % до 3 %, достигая в Москве более 10 %(4).

В стране наметилась долговременная тенденция изменения этнического баланса: сокращение абсолютной численности и доли русских и ряда других российских народов и повышение численности и доли иммигрантов из Средней Азии и Китая в составе населения. Между тем, западный опыт позволяет вывести эмпирическую закономерность: повышение свыше определенного уровня доли иммигрантов, «расово чуждых» автохтонному населению, ведет к дестабилизации принимающей политии. Так что же, в перспективе 10-15 лет России придется столкнуться с восстанием «иноплеменной» этничности, первые признаки которого сейчас проявляются на Западе?

На самом деле восстание уже началось, но это восстание русской этничности. Что привело меня к подобному выводу? В первую очередь, анализ современной русской ксенофобии – явления, чья природа не вполне понята и значение которого в должной мере не оценено. Но прежде чем анализировать природу и своеобразие русской ксенофобии, надо уточнить ее масштабы и степень распространения.

Напомню, что термином «ксенофобия» описывается спектр негативных реакций, испытываемых в отношении «других». Поскольку же в современной России главным объектом этих реакций оказываются группы, выделяемые по этническому, а не социальному, политическому или культурному признакам, то корректнее пользоваться термином «этнофобия». По данным «Левада-центра», наиболее радикальное выражение этнофобии – враждебность к людям других национальностей – испытывали в 2005 г. «очень часто» и «довольно часто» - 13 % респондентов, «редко» - 25 %, что в сумме дает 38 %; не испытывали враждебности «никогда/практически никогда» - 60 %. Враждебность со стороны других национальностей испытывали в том же 2005 г. «очень часто» и «довольно часто» - 12 %, «редко» – 26 %, что в сумме дает те же самые 38 %; не испытывал враждебности «никогда/практически никогда» - 61 % респондентов. Примечательно, что согласие с «мнением, что во многих бедах России виновны люди “нерусских” национальностей» выразили тоже 38 % опрошенных (не согласны с ним – 57 %). 33 % жителей России считают, что национальные меньшинства в России живут «значительно лучше» или «несколько лучше» русских, но 60 % полагают, что они живут «примерно так же» как русские, или «несколько хуже» и даже «значительно хуже»(5).

Включение в опросы этнических уточнений дает более высокие показатели этнофобии: раздражение, неприязнь и страх «по отношению к приезжим с Северного Кавказа, из Средней Азии и других южных стран» испытывают 47 % респондентов (никаких особых чувств – 50 %); 55 % опрошенных полагают, что за последние годы людей, негативно настроенных в отношении именно этих этнических групп, стало больше; около половины населения считает необходимым введение ограничительных мер в отношении выходцев с Северного Кавказа и мигрантов из «дальнего зарубежья»(6).

Правда, до последнего времени этнофобия в России носила преимущественно вербальный характер, не перерастая в масштабные и направленные действия против каких-то этнических групп. Только 26 % респондентов ощущали в месте своего проживания межнациональную напряженность, в то время как 70 % ее не ощущали(7). Проще говоря, русская этнофобия выражалась в угрюмом бурчании типа «понаехали тут» и «кавказцы все захватили», а широко разрекламированные СМИ нападения по мотивам национальной розни носили спорадический и отнюдь не массовый характер. Даже при всем несовершенстве (или сознательном сокрытии) милицейской статистики, их число составляло две-три сотни в год, но никак не тысячи. Возможно, впрочем, события в маленьком карельском городе Кондопоге на рубеже лета-осени 2006 г. стали критическим рубежом, ознаменовавшим актуализацию потенциального недовольства русских, их переход от слов к массовым действиям.

В любом случае, масштабы этнофобии в России не могут не впечатлить: ее различным формам – от сравнительно «мягких» до «жестких» - подвержено около половины населения страны. Еще больше впечатляет ее динамика: «В 1989 году признаки открытой ксенофобии обнаруживали примерно 20 проц. населения СССР, в том числе агрессивной этнофобии – порядка 6-12 процентов. Исключение составляли зоны этнических конфликтов, прежде всего на Кавказе и в Средней Азии… […] В России эти показатели были заметно ниже средних (курсив мой. – В.С.) величин по Союзу в целом»(8). До середины 1990-х годов уровень ксенофобии в России был значительно ниже, чем где бы то ни было в Европе – как Восточной и Центральной, так Западной.

Но даже мощная динамика этнофобии не превратила Россию в самую расистскую страну Европы или, бери выше, всего мира, как спешат объявить некоторые наблюдатели(9). В этом отношении мы всего лишь догоняем, но еще не догнали, «политкорректную» и «толерантную» Европу. В 1997 г. одна треть европейцев признала себя «безусловно расистами» и «скорее расистами», еще одна треть - «немного расистами» и лишь оставшаяся треть заявила о своем безусловном неприятии расизма(10). А с 1997 г. много воды утекло, и настроения европейцев вряд ли изменились в сторону большей терпимости по отношению к чужой «расе».

Не характерна России и практически повальная исламофобия, охватывающая в таких странах, как Франция и Германия, почти 90 % населения(11). В России исламофобия меньше в разы, несмотря на многолетнюю чеченскую войну и прогрессирующее обострение ситуации на Северном Кавказе.

Другое дело, что наша публичная риторика и язык отечественных СМИ не столь рафинированы, как европейские, да и в быту мы привыкли выражать свои чувства более эмоционально и открыто. Так что впечатление чуть ли не тотальной захваченности общественного мнения этнофобией парадоксально оказывается оборотной стороной культурной свободы, присущей современной России.

Приведенное сопоставление служит вовсе не тому, чтобы «перевести стрелки» с России на Запад и показать, что там дела с ксенофобией, невзирая на почти тоталитарное давление «политкорректности» и «мультикультурализма», обстоят ничуть не лучше, а, возможно, даже хуже, чем у нас. Глубинный исток ксенофобии (и этнофобии как составной ее части) – разделение людей на «мы» и «они», на «своих» и «других» (с модусами «чужой», «враг» и т.д.) – коренится даже не в культурной и социальной архаике, а в биологии. Это генетически наследуемая матрица, архетип в аутентичном юнговском понимании.

«Ксенофобия в принципе неустранима, поскольку порождающие ее элементы играют крайне значимую роль в системах этнонациональной и социальной идентификации, а стало быть, в поддержании социального порядка в обществе. Негативизм, враждебность, этническая неприязнь к другим представляют собой необходимое условие образования и воспроизводства массового позитивного представления о собственной общности, набор механизмов коллективного самоопределения, средство конституирования ценностных, в том числе и идеальных, значений “мы”»(12).

Эта цитата приведена вовсе не для подтверждения авторской позиции, как можно было бы предположить, а для демонстрации типичных методологических ошибок в понимании природы ксенофобии. Хотя для выделения и осознания группового «мы», - не важно, идет ли речь о принадлежности к социальной, политической или биологической группе, - абсолютно необходимо наличие «другого» - группы с аналогичными свойствами, «другой» вовсе не обязательно «враг». Модусами «чужого» и «врага», что, собственно, и есть ксенофобия, «другой» наделяется в результате конкретных причин и обстоятельств. Иначе говоря, мы обречены жить рядом с «другими», но не обречены рассматривать их как «врагов». Что, кстати, подтверждается низким уровнем этнофобии в России рубежа 1980-х и 1990-х гг. В то время русские проводили отличия между собой и «кавказцами» не менее четко, чем сейчас, однако в большей своей части не рассматривали их как враждебных чужаков.

Ошибочно или, в лучшем случае, односторонне утверждение о негативизации «другого» как необходимом условии образования и воспроизводства позитивного «мы». Да, существует связь между сверхценностью собственной группы и антропологической минимизацией других групп, выделенных на основании того же признака. Однако действительные психологические механизмы ксенофобии оказываются более сложными и изощренными. Так, отечественными психологами было установлено, что основой этнической толерантности (невраждебного отношения к «другому») служит позитивная этническая идентичность, позитивная оценка собственной группы. Таким образом, этнофобия оказывается оборотной стороной ощущения угрозы собственной этнической группе. При этом не имеет значения, реальна эта угроза или нет: согласно «теореме Томаса», «если люди определяют ситуации как действительные, то они действительны по своим последствиям»(13). Ощущение угрозы этническому телу, национальному бытию включает естественный, биологический механизм выживания этнической группы, в том числе такую его составляющую, как этнофобия(14). Это важное теоретическое положение в самом общем виде постулирует связь между этнофобией и состоянием этничности. Чтобы раскрыть его, обратимся к анализу наиболее влиятельных гипотез о причинах этнофобии. Таких гипотез три: миграционная; социальная; религиозная и культурно-ценностная.

Сокращённый вариант статьи будет опубликован в журнале «Москва», 2006, № 9.

Продолжение следует