2006-09-27 Валерий Соловей

Продолжение. Начало - здесь

На поверхности лежит объяснение динамики русской этнофобии нарастанием миграционных потоков на территории России. Сложность в том, что масштабы миграции остаются тайной за семью печатями: официальные оценки варьируются в диапазоне от 1,5 до 15 млн. незаконных иммигрантов; экспертные оценки сходятся на цифре 5 млн. Тем не менее, несмотря на все несовершенство отечественной системы учета (и связанных с этим спекуляций), суммарные масштабы иммиграции в Россию в первое пятилетие нового века вряд ли превышали масштабы иммиграции первой половины 1990-х годов. Но десять лет назад, в условиях острого социально-экономического и политического кризиса уровень этнофобии был значительно ниже, чем в настоящее время, характеризующееся относительным экономическим подъемом и отсутствием масштабных социополитических кризисов. «Это значит, что ксенофобские настроения не являются специфической реакцией на увеличение массы (курсив мой. – В.С.) мигрантов…» (Общественное мнение – 2005. С.133).

Кстати, в упоминавшихся кондопожских событиях в фокусе русской ненависти оказалась количественно ничтожная (не более 50 человек) группа чеченцев, в то время как несравненно более многочисленные таджики и узбеки не вызвали заметной реакции.

Это обстоятельство показывает, что объяснение динамики ксенофобии следует искать не столько в увеличении миграционных потоков, сколько в изменении их этнического состава. В первой половине 90-х гг. XX в. среди иммигрантов преобладали русские (шире – восточные славяне), возвращавшиеся на «историческую родину». К середине прошлого десятилетия миграция на постоянное место жительства в основном исчерпала себя и возобладала трудовая миграция, в которой все большую долю составляют мигранты из «дальнего зарубежья». Но и в последнем случае в фокусе этнофобии оказались не родственные русским белорусы и украинцы (которые пока еще составляют самую большую группу в потоке трудовой миграции), а азербайджанцы, армяне, грузины и представители среднеазиатских народов. По отношению к украинцам и белорусам русские демонстрируют самые низкие, пороговые значения этнофобии, в то время как по отношению к выходцам из Азербайджана, Грузии, Армении и государств Средней Азии – высокие и очень высокие. Но абсолютными рекордсменами по части этнического негативизма оказываются народы российского Северного Кавказа (прежде всего чеченцы) и цыгане.

Сами респонденты склонны объяснять свое негативное отношение к мигрантам совокупностью факторов, относящихся к «культурной дистанции» и социальным аспектам: «они ведут себя нагло и агрессивно, они опасны»; «они торгуют, они наживаются на коренном населении»; «они дают взятки, подкупают милицию и административные органы»; «они отнимают рабочие места у коренного населения»; «большинство преступлений совершается приезжими»; «они чужие, живут по чужому и непонятному нам укладу жизни, говорят на непонятном нам языке».

На мой взгляд, эта, осуществленная повседневным сознанием рационализация этнофобии, бессознательно утаивает если не решающий, то очень важный фактор – «расу», понимаемую в данном случае как фенотипические, внешние различия. Несмотря на все существующие отличия от принимающей стороны в поведении, образе жизни, сферах профессиональной деятельности и культуре, иммигранты большей частью прошли советскую социализацию, худо-бедно владеют русским языком и даже (как в случае с выходцами с Северного Кавказа и цыганами), являются гражданами одной с русскими страны. Но к американцам, немцам и даже японцам русские относятся несравненно более спокойно и лояльно, значительно менее ксенофобски, чем к части бывших граждан СССР или нынешних компатриотов. А ведь культурная дистанция между русским и немцем вряд ли меньше, чем между русским и грузином. Но немец и белый американец несравненно ближе к русским фенотипически. Вероятно, именно внешность («раса») служит решающим фактором этнической (не)лояльности.

Внимательный читатель в этом месте сразу возразит: а как же японцы? Они фенотипически и культурно несравненно дальше от русских, чем «кавказцы», тем не менее, по отношению к японцам русские настроены значительно более благожелательно, чем в отношении бывших «советских людей». Здесь необходимо ввести разграничение между «реальными» и «виртуальными» этническими группами: с первыми русские находятся в постоянном плотном взаимодействии, со вторыми подавляющее большинство русских не встречалось и оценивает их на основании культурных стереотипов и информации масс-медиа. Отсюда и возникает парадокс, когда культурно и фенотипически далекие негры, арабы и японцы оцениваются в целом нейтрально или более позитивно, чем живущие столетиями вместе с русскими «кавказцы» и цыгане. Когда же этнические группы из «виртуальных» превращаются в «реальные», то их восприятие меняется: рестриктивных мер против китайцев и вьетнамцев требует почти такое же количество респондентов, что и против «кавказцев». В то же самое время преобладающее в современных отечественных СМИ негативное конструирование негативного образа США или прибалтийских стран не приводит к негативизации массового восприятия американцев или эстонцев.

Таким образом, вырисовывается следующая эмпирическая закономерность: фенотипически близкие русским этнические группы – не важно, «реальные» или «виртуальные» - воспринимаются более позитивно, чем «расово» чужие, причем величина культурной дистанции не имеет принципиального значения. Это подтверждает выдвинутый тезис о ключевом значении «расы» в этнофобии. Весомым аргументом в его пользу служит и крайне отрицательное отношение русских к амальгамации – бракам с чужой «расой». «Если можно еще говорить о некоторых групповых различиях в отношении перспективы соседства с этническими чужими… то в отношении к браку с нерусскими, приезжими всякие градации отношений исчезают: здесь негативизм респондентов из разных социальных категорий достигает максимума, а колебания между отдельными группами оказываются малозначимыми. В этом случае этнические барьеры превращаются в расовые» (см. Общественное мнение – 2005. С.135, 139 (табл.19.8, 19.16).

Но не стоит представлять дело таким образом, будто русские в массе своей – стихийные расисты, не достойные права называться «цивилизованными людьми». Запад, в частности, эталонная иммигрантская полития США, где и родилась на свет божий знаменитая идея «плавильного котла», выглядит в отношении амальгамации вряд ли лучше России. «В США… во второй половине XX в. большинство браков заключалось между представителями своей расы (99 %), своей религии (90 %) и своего социального класса (от 50 до 80 %). Число браков между белым и небелым населением в целом по стране составляло только 2,3 % от величины, ожидаемой при панмиксии…». Даже в «стране равных возможностей» расовые барьеры оказываются практически непреодолимыми и, в любом случае, значительно более высокими, чем культурные и социальные.

Прежде чем ужасаться русскому расизму, стоит также сделать поправку на расхождение слов и дел. Вопреки массовому убеждению русских в нежелательности браков с чужой «расой», подобные брачные союзы процветают в Москве. К концу 1990-х годов у русских женщин столицы «стремление заключать внутринациональные браки почти исчезло» (см. Курбатов О.Л., Победоносцева Е.Ю. Влияние демографических процессов на генетическую структуру городских популяций // Информационный вестник ВОГиС. 2006. Т.10. № 1 (февраль). С.177-180).

Более того, «к 1999 г. доля межэтнических браков, заключенных русскими женщинами, даже превысила уровень, ожидаемый при панмиксии», при этом уже в 1995 г. частота браков с армянами, грузинами, азербайджанцами почти сравнялась с частотой преобладавших дотоле русско-украинских браков. Одновременно стало заметно меньше традиционных для Москвы русско-еврейских и русско-белорусских браков, зато идет заметное увеличение доли браков между русскими женщинами и представителями северокавказских народов. Но вот этнические группы российской столицы, вышедшие из Северного Кавказа, Закавказья, Средней Азии и Поволжья (кроме башкир), в отличие от русских предпочитают заключать браки внутри собственных групп. Эндогамия характерна также для армян и евреев.

Таким образом, анализ структуры межнациональных браков в Москве, с одной стороны, серьезно корректирует могущее возникнуть по данным социологии представление о массовом «русском расизме». Правда, отказ русских женщин от брачной ассортативности может иметь такое простое объяснение, как острый дефицит русских (и славянских) мужчин вследствие половой диспропорции, остро выраженной именно в столичном мегаполисе, а также ухудшения «качества» потенциальных славянских мужей (рост пьянства и алкоголизма и т.д.). С другой стороны, для нерусских этнических групп значение «расы» сохраняется и даже усиливается.

В конечном счете, не культура и религия, а внешность, тело оказывается той предельной нередуцируемой границей, вдоль которой возникает этническая напряженность. Культурные различия приобретают смысл и значение не сами по себе, а лишь в привязке к этой границе.

Татары и башкиры такие же номинальные мусульмане, как «кавказцы» и народы Средней Азии, однако массовое отношение русских к первым несравненно лучше, чем ко вторым. Почему? Да, опыт совместного исторического проживания русских и татар велик, а татары, в целом, говорят по-русски лучше «кавказцев». Но, возможно, более важна фенотипическая близость? Отличить татарина от русского сможет только специалист-антрополог, да и то не всегда. (К слову, татары и башкиры разделяют в отношении «кавказцев» приблизительно те же самые чувства и эмоции, что и русские; показатели «кавказофобии» у русских, татар и башкир довольно близки.)

Вообще «культурная дистанция» для характеристики выходцев из бывшего СССР выглядит эмпирически описываемой, но теоретически неопределенной величиной. Сомнительной кажется в постсоветском контексте и эвристическая ценность идеи «ценностного разрыва». Его легко постулировать в отношении китайских и вьетнамских иммигрантов, но существует ли он между этническими группами, вышедшими из «общей шинели» СССР? Насколько я знаю, специальных сравнительных исследований на сей счет не существует. Некоторые исследователи говорят о столкновении урбанистической (модернистской) культуры русских с патриархальной (традиционной) культурой иммигрантов. Но если дело обстоит именно таким образом, то почему главной претензией к нежелательным иммигрантам оказываются их успехи в городской среде, к которой, казалось бы, «аборигены» должны быть приспособлены гораздо лучше? Получается, что ценностные конфигурации и модели поведения по крайней мере некоторых из иммигрантских групп более адекватны современности, чем аналогичные принимающей стороны. Значит, эти иммигрантские группы более модернистские, чем городские русские? «Культурная дистанция» и «ценностный разрыв» оказываются плохо операционализируемыми концептами, а выстроенные в опоре на них объяснительные схемы скорее затемняют, чем объясняют реальность.

В «сухом», нередуцируемом остатке у нас оказываются биологические (расовые и этнические) различия. Культура и социальная инженерия способны ослабить их, в каком-то ограниченном смысле даже преодолеть, но не элиминировать. «Расой» и этничностью можно манипулировать, их невозможно создать. Другой вопрос, почему и в каких контекстах воспаляются этнические швы, в силу каких причин вчерашние «другие» превращаются в сегодняшних «чужих» и даже «врагов».

Обращение в поисках ответа на этот вопрос к «социальной гипотезе», объяснение динамики этнофобии социально-экономическим кризисом и грандиозными переменами последних пятнадцати лет столь же мало удовлетворительно, что «мигрантская» и «социокультурная» гипотезы. Безусловно, кризисная ситуация стимулировала этнофобию в России, однако – и это надо специально подчеркнуть – социально-экономический кризис не был ее первопричиной и определяющим фактором динамики. В этом отношении выявлены лишь слабые корреляции, но не жесткие каузальные связи. «Данные исследований опровергают широко распространенное мнение о том, что ксенофобия связана по преимуществу с ухудшением материального положения, низким статусом либо конфликтом групповых интересов. […] Она не зависит от политических, идеологических, демографических обстоятельство. Возникновение, развитие либо смещение этнических фобий в этом плане – индикатор изменений всего (курсив мой. – В.С.) ценностного поля общественного сознания».

Заключительная фраза процитированного пассажа служит методологическом ключом к пониманию социального состава отечественных носителей этнофобии. Она не привилегия какой-то социальной группы, а относительно равномерно распределена по всем слоям отечественного общества. Классический социологический портрет ксенофоба - пожилой и малообразованный житель малых и средних городов или села – относится к рубежу 1980-х и 1990-х годов. В настоящее время этнофобия радикально расширила свою базу, существенно помолодела и захватила элитные слои. «К концу 1990-х – началу 2000-х годов и сегодня наиболее интенсивно высказывают этническую неприязнь две разные в социальном плане группы: молодые люди с неопределенным социальным статусом и “бюрократия”, “образованные” (соответственно люди зрелого возраста)».

В этом смысле российская этнофобия принципиально отличается от европейской. До сих пор утверждение о меньшей склонности молодежи к ксенофобии считалось аксиоматичным, находя свое подтверждение и в отечественном опыте: «На рубеже 1980-х – 1990-х… молодежь, как демографическая когорта, в целом была гораздо терпимее, чем любые другие возрастные группы… […] Но им на смену пришли совершенно другие молодые когорты, социализированные в другом социокультурном контексте и воспитанные другими людьми». Нынешняя молодежь в целом демонстрирует очень высокий уровень этнофобии, причем в лидерах этнического негативизма оказалась наиболее образованная ее часть – студенчество.

Весьма примечательно, что среди понятий, вызывающих у населения России негативные коннотации, лидером оказалось понятие «нерусские». С рейтингом 33 % оно опередило «капитализм» (31,2 %), «революцию» (30 %), «коммунизм» (26,1 %) и «Запад» (24, 7 %). (см. Бызов Л.Г. Российское общество в поисках неоконсервативного синтеза // Восточноевропейские исследования. 2005. № 2. С.121 (таблица). Можно уверенно утверждать, что за пятнадцать лет «демократических и рыночных» реформ этнофобия стала неотъемлемым и важным элементом бытовой и политической социализации.

Продолжение следует