2005-11-18 Вадим Цымбурский

Начало — здесь

Продолжение — здесь

Охарактеризованные нами в предыдущих статьях тенденции неминуемо скажутся на экономической стратегии России и судьбе ее политического режима.

В истории нашей постсоюзной экономики наглядно различаются две фазы. Первая — это фаза господства финансово-спекулятивного, авантюрного капитала. Она продолжалась с 1992 по 1998 год. Вторая фаза — топливно-сырьевая — начавшись в 1998 году, продолжается и сейчас Если верить рассмотренному нами прогнозу хотя бы в его российской части и с оговорками в общемировой, то нынешняя фаза должна к концу десятилетия обернуться кризисом не менее масштабным, чем кризис ее предшественницы на исходе 1990-х годов. Поэтому при обсуждении данного прогноза небесполезно вспомнить историю предыдущей фазовой смены.

Сейчас поистине странно читать свидетельства о том, в каких руинах обреталась наша добывающая промышленность, в том числе и нефтяная, к середине 1990-х. Но пресловутые залоговые аукционы 1995 г., посадив на сырьевые отрасли группу "заинтересованных собственников", заложили предпосылки второй фазы еще до того, как дефолт 1998 г. подвел черту под первой.

Смена фаз была отмечена резким сокращением импорта и быстрым развитием внутреннего рынка, вновь замедлившимся с возвратом страны на памятный по зрелому социализму экспортно-сырьевой круг. Кризис конца 2000-х имеет явные структурные аналоги с дефолтом конца 1990-х, как бы переписанным в "нефтяной" код из кода финансового. Безответственно раздувавшейся и вдруг фрустрированной доходности ГКО соответствует безоглядно интенсифицируемая добыча на почти выработанных привычных месторождениях, а искусственная стабилизация рубля в преддефолтовые годы перекликается с искусственным поддержанием высокого уровня добычи перед президентскими выборами 2004 г. Но если эта аналогия оправдана, она, возможно, позволила бы перешагнуть через пессимизм прогноза, допуская на конец десятилетия со "сжатием" экспорта и импорта новое большое пробуждение внутреннего рынка. Кроме того, двойной обвал — нефтедобычи и цен на нефть — должен бы стать истинным звездным часом тех политиков и экспертов (особенно засидевшегося в "восходящих звездах" С. Глазьева), которые призовут к революционной перекачке средств из сырьевых отраслей в высокие технологии и передовое машиностроение. На входе в новую экономическую фазу, следующую за кризисом, может сказаться лозунг "внутреннего рынка и высоких технологий" как форм, соответственно, геоэкономической обороны и геоэкономического наступления России.

Не исключено, что историки когда-нибудь, вглядываясь в наши годы, увидят немало симптомов фазового исчерпания. Вспомнят и об ускоренной концентрации денежных средств в руках верховной власти, и о выступлении депутата Госдумы В. Медведева насчет оставшихся у страны ресурсов эффективной нефтедобычи на 3–5 лет. Могут вспомнить и о заявлении президента "Роснефти" С. Богданчикова в феврале 2003 г. о том, что якобы "российский частный бизнес в нефтяной промышленности не доказал своей способности освоить нефтяную провинцию, фактически работа идет на тех фондах, что достались даром от отцов". В той же ретроспективе, историки, возможно, доосмыслят китайский контракт ЮКОСа. Для нас этот контракт хорошо вписывается в нынешнюю восточносибирскую и дальневосточную конъюнктуру: с выходом Приморья из топливного тупика, с пуском Бурейской ГЭС, с предполагаемым в 2005 г. завершением БАМа, с прокладкой автомагистрали Чита–Хабаровск и замыслом новых дорог — от Большого Невера на Транссибе к Якутску, а затем к Магадану, укрепляющих коммуникационный контур России по его восточной кайме. Но историки, может быть, расценят контракт, предполагавший пуск нефти по трубе Ангарск–Дацин уже в 2005 г., как попытку опередить фазовый кризис, начав разработку и продажу восточносибирской нефти еще до его наступления, а трубу до Находки, с которой все равно не успеть до "обвала", заморозив до следующей позитивной конъюнктуры 2010-х годов. При этом мы не знаем, а историки будут знать, — не окажутся ли во время "обвала" Россия (и ЮКОС) заложниками возведенной и не окупившейся инфраструктуры, если китайцы, по изменившимся мировым условиям, скорректируют контракт с позиции превосходства потребителя.

Чтобы рассуждать о вариантах влияния "двойного обвала" на будущее России, надо представлять международную обстановку, в которой он мог бы опрокинуть наличную структуру российского экспорта — экономическую основу нашей либерально-авторитарной власти. Очевидно, что вспоенный иракской нефтью экономический подъем на Западе дал бы его правительствам дополнительные средства многообразно поддержать дружественную российскую власть. Но, с другой стороны, высокий "спрос на террор" способен сформировать ситуацию, при которой западным лидерам будет просто не до России, с ее скукоживающимся экспортом и импортом и долговыми проблемами.

В контексте рассматриваемых изменений новый смысл способен обрести муссируемый некоторыми аналитиками сценарий прямого прорыва к верховной власти на выборах в 2008 г. кого-то из лидеров российской "большой нефти". Как в 1990-х президент — генерал, так сегодня президент — нефтяной олигарх уже сделался привычным фантомом московской политтусовки. Достаточно правдоподобен вариант, при котором избирательные кампании 2003–2004 гг. трактуются как репетиции людей "большой нефти" перед планируемой через четыре года решающей баталией. И, напротив, недавняя попытка политологов из Совета по национальной стратегии вбросить сценарий обретения М. Ходорковским политической командной власти уже в ближайший год через некое "правительство парламентского большинства" обнаруживает лишь то обстоятельство, что мы уже сейчас обретаемся в длинной тени 2008 г., искажающей реалии и временные дистанции.

Речь должна была бы идти не об экспансивном стремлении торжествующей "власти большой нефти" "купить" власть еще более высокую, чтобы снять саму возможность препон, вроде тех, что все-таки возникали при правительстве Путина-Касьянова, а о поспешной переброске накоплений из теряющей рентабельность, да еще политически угрожаемой отрасли в сферу с наивысшей доходностью — в обретение властного контроля над всеми активами так называемой "Корпорации Россия" (я предпочитаю называть ее "Корпорацией утилизаторов Великороссии"). На знамени этой атаки будет написано не "Экспансия", а "Аврал" и "Завтра будет поздно".

Основной контроверзой на выборах 2008 г. имеет шансы стать оппозиция типа "Глазьев против Ходорковского". Речь идет, естественно, не о конкретных людях, а о различных экономических и политических стратегиях. На наш взгляд, это было бы не просто столкновение "вундеркиндов", символизирующих две экономические фазы новой России, а образ цивилизационного выбора, значительно большего, чем масштаб любых фигур, которые его олицетворят. Здесь открылся бы и антагонизм двух проектов "корпоративного строя" России, и противостояние проросшей в России XIX–XX вв. национальной городской культуры жизненному стилю элит постмодерного мегаполиса. На наиболее поверхностном уровне это оказался бы выбор между авторитарным и ценностно-гетерогенным обществом с квазисословным властвованием самозванной "белой кости" и обществом, которое его противники иногда называют "патриархально-фашистским". Это последнее, записав некоторые традиционные либеральные свободы модерна в домашние ценности, приняло бы триединую программную формулу, звучащую приблизительно так: "технологическое обновление в ореоле обновления духовного — развитие внутреннего рынка (сочетанием кейнсианских и меркантилистских тактик) — ценностная консолидация власти и граждан при моральном контроле народа над элитами". Этот большой выбор может быть лишь затемнен и закамуфлирован мельтешением коммунистической "старой гвардии" и попытками действующей власти обеспечить преемственность, наспех слепив — по примеру, опробованному в 1999 г. Ельциным — фигуру нового "незапятнанного" президента-назначенца.

Вместе с тем, успех сил, представляющих Юг в идущей битве за Ирак, принес бы России решительный поворот геоэкономики и геостратегии единственной сверхдержавы лицом к Восточной Сибири, большую сделку ее рулевых с нашими "нефтяными герцогами", подталкивающую скорейшее открытие этого нефтеносного пространства во ущемление бунтующего Ближнего Востока. Это означало бы вовлечение русской Северо-Восточной Азии в мейнстрим мировой истории и, возможно, даже рождение у нас новых проамериканских видов восточничества. Но в еще большей мере это означало бы затягивание у нас фазы сырьевого капитализма, как минимум на два десятилетия, до предполагаемого исчерпания нашей нефти в 2020 году. То есть — утверждение у нас цивилизационной формы эпигонски "старопетербургского" типа с растущей ценностной гетерогенностью, с разломами между "дворянством" и "быдлом", с двумя культурами в одной культуре. При таком развитии фазовый переход у нас назреет где-то в 2020-м или чуть позже, и тогда уже будет делом не выбора, а необходимости, ради последнего шанса национального выживания потребовав ломки уклада, успевшего укорениться и затвердеть. То есть ломки, провоцирующей ломщиков на гораздо большую рационализированную свирепость, чем могла бы потребоваться сейчас.

Итак — через четыре года или через двадцать лет? Наш прогноз сулит на вторую половину десятилетия бифуркацию, способную определить долгосрочное будущее России в не меньшей мере, чем это сделало "грехопадение" конца 1980-х годов, и в гораздо большей, чем "хлипкая грязца" почти всех 1990-х.