(Автор вступления - Дмитрий Старостин)

Борец за создание русской автономии на севере Казахстана, которого называли Че Геварой из Москвы, вернулся в Россию после 7 лет заключения по знаменитому «усть-каменогорскому делу».

К моменту распада СССР Казахстан был единственной республикой, где титульная нация не составляла большинство.

По данным последней советской переписи 1989 года, только 39,7% жителей Казахстана были казахами. Русские составляли 37,8% населения, другие национальности (в том числе украинцы, белорусы и немцы) - 22,5%. Из 19 областей Казахстана казахи были в большинстве лишь в 6, а в тогдашней столице республики Алма-Ате доля «титульной нации» насчитывала 22%. Понятно, что в силу этих факторов новорожденная казахстанская государственность имела под собой весьма зыбкое основание.

Уже в январе 1994 года в Усть-Каменогорске, столице входящего в состав Казахстана Рудного Алтая, был организован многотысячный митинг, участники которого требовали создать в Восточном Казахстане русскую автономию и придать русскому языку государственный статус на всей территории республики. В 1997 году аналогичная попытка была предпринята в Кокчетаве, где требование автономии намеревался выдвинуть собранный по этому поводу казачий круг (в итоге запрещенный властями).

Ответной мерой Астаны стала реформа административного деления, затронувшая в основном север и северо-восток Казахстана. «Русскоязычные» Кокчетавская и Тургайская области были вовсе упразднены. Восточно-Казахстанская область (где казахи составляли 27,2% населения) была объединена с Семипалатинской (доля казахов - 51,9%). Карагандинскую область, где казахов было лишь 17,2%, слили с Джезказганской (46,1% казахов). По итогам официальной переписи 1999 года, в Казахстане не было уже ни одной области, где русские составляли бы большинство, а в целом по Казахстану доля русских сократилась до 30% населения. Безусловно, «вымыванию» русских способствовала также массовая эмиграция в Россию и более низкая, чем у казахов, рождаемость.

Президент Казахстана Нурсултан Назарбаев пытался сдерживать проявления радикального казахского национализма в республике и даже убеждал русских специалистов не покидать Казахстан. Однако силовые структуры Казахстана продолжали считать даже вполне мирные проявления «русского автономизма» едва ли не главной угрозой безопасности государства. В ноябре 1999 года СМИ по всему миру сообщили о «пресеченной» властями Казахстана попытке русского сепаратистского мятежа в Восточно-Казахстанской области, которым якобы должна была руководить специально прибывшая из России группа боевиков во главе с лидером организации «Русь» Виктором Казимирчуком (также известным как Пугачев и Че Гевара из Москвы).

Казахстанские силовики заявили, что 14 террористов планировали захватить здания милиции и Комитета национальной безопасности (КНБ) в Усть-Каменогорске и провозгласить «суверенную республику Русская Земля». По официальной версии, у «русских боевиков» при аресте и обыске был изъят грозный арсенал - 1 ружье, 1 граната, 270 патронов, 14 бутылок с зажигательной смесью, 5 дубинок и 4 электрических фонарика.

В апреле 2000 года состоялся визит в Астану тогдашнего госсекретаря США Мадлен Олбрайт, в ходе которого казахстанская сторона заверила американских партнеров, что активно борется с международным терроризмом. А в июне 2000 года Виктор Казимирчук и 9 членов его группы были приговорены к срокам от 10 до 18 лет лишения свободы (еще 4 человека, давшие признательные показания, получили условные сроки). В адрес российского консула Владимира Нестоянова, который присутствовал на суде и предпринимал некоторые попытки напоминать о правах обвиняемых граждан России, судья вынесла частное определение.

Несмотря на существование Минской конвенции о правовой помощи, российской стороне не удалось добиться экстрадиции кого-либо из членов «группы Казимирчука» для отбытия наказания на территории РФ. Большинство из них отбыли длительные сроки заключения и были освобождены условно-досрочно после обращений к Нурсултану Назарбаеву. Один из осужденных по «усть-каменогорскому делу» - бывший главный архитектор ГМИИ им. Пушкина Константин Семенцов - до сих пор остается в заключении в колонии строгого режима на полуострове Мангышлак. Кстати, супруга Семенцова, с которой встретился корреспондент «МН», рассказала, что ее муж никогда не служил в армии и не умел стрелять, а в Усть-Каменогорск приехал из Москвы по контракту - для руководства реставрационными работами в местном православном храме. С Казимирчуком они были просто приятелями.

Недавно, после почти 7 лет заключения, на Родину вернулся лидер «усть-каменогорской группы» - 59-летний москвич, экс-сотрудник Всесоюзной книжной палаты и глава организации «Русь» Виктор Казимирчук. Корреспондентам «МН» удалось встретиться с ним. Читатель волен дать свою оценку его рассказу. Мы, со своей стороны, лишь предлагаем сопоставить описываемые г-ном Казимирчуком факты с расхожими обвинениями в адрес властей России в государственной политике дискриминации граждан других стран СНГ.

- По какой причине вы приняли решение отправиться в Казахстан в 1999 году?

- Я с 1993 года возглавлял общественно-политическую организацию «Русь», одной из наших главных задач была защита соотечественников в странах СНГ. Тогда, наверное, в каждой семье говорили о родственниках и знакомых, которые были вынуждены бежать из стран Средней Азии, из Чечни. Лично я как руководитель организации очень много общался с русскими беженцами, которые надеялись получить у нас какую-то поддержку, защиту.

В 1999 году русские активисты из Восточно-Казахстанской области Казахстана, где 85% населения - русскоязычные, пригласили представителей нашей организации и журналистов приехать к ним на выборы в маслихат - это аналог Областного законодательного собрания. К нам обратились за помощью общественные организации «Поколение», «Лад», «Союз ветеранов», «Союз офицеров», а также местное отделение Компартии Казахстана.

- За помощью какого рода? В чем была ваша роль?

- Вы хотите спросить, планировали ли мы какие-то силовые действия? Нет. Среди 14 членов нашей группы действительно были несколько ветеранов Приднестровья, но насильственные акции мы исключили с самого начала. Среди нас, кстати, были и журналисты - из газет «Омская правда» и «Истоки». Мы предполагали, что после завершения выборов в октябре 1999 года новый состав маслихата официально потребует провести референдум по вопросу о создании русской автономии на севере Казахстана по аналогу с автономией Крыма. К этому моменту мы должны были подготовить свою политическую структуру в столице области - Усть-Каменогорске. Этот план одобрил и глава области, ныне покойный Виталий Метте.

Однако этого не случилось. Сразу после выборов из Астаны пошло мощнейшее давление на депутатов маслихата, и для принятия резолюции о референдуме не хватило 5 или 6 голосов. Мы поняли это и собрались возвращаться в Россию. Но не успели.

- Оказывали ли власти Восточно-Казахстанской области финансовую поддержку вашей группе?

- Нет. Нам обеспечили только жилье и рабочее помещение - в офисе местной фирмы «Авиатрекполис». Там была множительная техника, компьютеры, факс.

- Было ли в офисе оружие?

- Здесь нужно сразу же расставить все точки над i. В офисе постоянно находилось немалое число людей - как граждан России, так и местных русских. Мы заранее были предупреждены, что возможны провокации. Кроме того, как я уже сказал, в «Авиатрекполисе» было дорогостоящее оборудование. Поэтому в офисе действительно был охранник - 20-летний парень Михаил Матыш, вооруженный официально зарегистрированным охотничьим ружьем. Ни гранат, ни патронов, ни автоматов, которые в какой-то момент начали фигурировать в нашем деле, а потом загадочно оттуда исчезли, в «Авиатрекполисе» не было и быть не могло.

- Кто были местные русские, о которых вы упоминаете?

- С нашей российской группой постоянно взаимодействовали усть-каменогорские общественные деятели, в том числе депутаты маслихата Александр Шушанников и Николай Иванов. И просто сочувствующие. На момент штурма офиса вечером 18 ноября 1999 года там было 35 человек.

- Вели ли за вами наблюдение спецслужбы Казахстана?

- Слежку мы заметили в конце октября. Они работали очень некачественно, начали следить за нами уже настолько явно, что всем было понятно. Я, помню, говорил товарищам из нашей группы: «Просто нагло ходят и слушают нас, хотя тайн-то нет никаких...»

- Представители КНБ Казахстана не выходили на вас открыто? Не приглашали на беседу?

- Нет, никто не приглашал.

- Что именно произошло в офисе «Авиатрекполиса» вечером 18 ноября 1999 года?

- Мы обсуждали ситуацию с неудавшимся референдумом, помню, депутат маслихата Иванов что-то в связи с этим печатал на компьютере. Взятие началось... У них есть оперативная съемка... Наверное, около 10 часов вечера, в начале 11-го. Захват осуществляли спецгруппы, включая специально доставленное из Алма-Аты подразделение спецназа КНБ «Арыстан» и ОМОН МВД Казахстана, вооруженные даже ручными пулеметами. При этом они действовали с сугубо военной точки зрения абсолютно непрофессионально, около трех минут их группа находилась у входа в офис, в секторе поражения. Это также подтверждает: они знали, что стрелять в них не будут.

- Дверь в офис они сломали?

- Нет, мы им открыли дверь. Но когда они ворвались и увидели много людей, они явно находились в замешательстве. Если хоть у кого-то из нас было бы желание оказать сопротивление, им бы горько пришлось.

- Как проходил сам захват?

- Меня просто повалили прикладом на пол, сломали при этом ребро. Иванову, несмотря на его депутатскую неприкосновенность, пробили прикладом голову. Судя по всему, на меня и на него у них была специальная ориентировка. Но били не только нас, травмы получили многие. Очень жесткий был захват. У нас два тома уголовного дела просто залиты кровью. Вот куда это денешь?

- Куда вас потом доставили?

- Всех связали веревками. На пол в машину погрузили друг на дружку штабелями и повезли. И все это сопровождалось избиением. Привезли нас в КНБ и там допрашивали всю ночь.

- Именно в результате этого, как вы говорите, тома дела оказались залиты кровью?

- Да.

- То есть допрос был жесткий?

- Допросы шли трое суток почти без перерыва. Особенно мучительными были ночные допросы.

- В вашей группе была и женщина, российская гражданка Ольга Васильева. Ее тоже избивали?

- Она худшему, наверное, подвергалась... Депутата Иванова утром отпустили полуживого, он бежал из Казахстана, впоследствии в России умер. Некоторых таким способом все же вынудили дать показания о том, что мы якобы планировали госпереворот, захват здания милиции, КНБ: Кто-то даже показал, что у нас был разработан план захвата космодрома Байконур, ну потом эти показания из дела исключили, это было даже для них слишком абсурдно. Я, со своей стороны, сохраняя свою честь, от всяких показаний на следствии и на суде отказался. Так у меня и записано в приговоре. Но чего мне это стоило...

- Маслихат и русское население области на следующий день, 19 ноября, пытались что-то предпринять?

- Были какие-то попытки акций протеста, но власти приняли чрезвычайные меры по всей территории области - не только в Усть-Каменогорске, но и в Лениногорске, Зыряновске, Аягузе. Был введен дополнительно ОМОН откуда-то с юга Казахстана.

- Что происходило с вами?

- Меня отвезли в КПЗ. Они пошли по такому пути: меня, Владимира Чернышова, Альберта Уракаева и Михаила Матыша сразу определили в тюрьму. А остальных посадили просто в приемник, наобещали им, что сейчас они поедут домой в Россию, но только надо дать какие-то показания. Людей вызывали на допросы и применяли кнут и пряник. И это дало такой результат, что некоторые начали городить просто чепуху в своих показаниях, был какой-то бред, от которого все до одного потом отказались на суде. Причем из 14 россиян 10 сказали, что к ним применяли физическое насилие и психологическое давление, но это не возымело действия.

- Вам инкриминировали незаконное хранение оружия. Как вы это прокомментируете?

- Когда нас взяли, четыре автомата шли по делу как вещдоки, с четырьмя рожками патронов 5,45. В лицо совали мне дуло одного из этих автоматов... А дня через три-четыре после нашего задержания автоматы исчезают из дела. Я после задавал дознавателям вопрос: «Куда автоматы-то делись?» Один мне открыто пояснил: «Там номера стояли из нашей оружейки». И у меня больше вопросов не было.

- Оказывали ли вам в тюрьме какую-либо медицинскую помощь?

- Как я вам уже рассказал, у меня ребро было сломано. Мне просто пояснили с сарказмом: «По больному ребру тебя бить не будем». Потом я заболел двусторонним воспалением легких. В камере был целлофан на окошке, а уже был ноябрь месяц, потом декабрь, морозы и ветер. Матрац был мокрый и одеяло мокрое, и потом, когда тебя постоянно бьют... меня ведь каждое утро возили на допросы. И в тюрьме били каждый раз, пока вели в камеру. Когда поднялась температура, меня отвели в местную медсанчасть, оказалось 39 с лишним. Врач сказал, что надо меня в санчасть класть, потому что у меня воспаление легких. Но они меня опять на эти допросы. Избиения при этом не прекращались. Кололи только пенициллином, чтобы дожил до суда. Мне только православная вера давала силы все это выносить.

- К вам следователи относились как к врагу казахстанского государства?

- Я бы даже так не сказал. Я воспринимался именно как русский человек, который приехал заступаться за тех, которые обязаны быть холуями у барина. Мне неоднократно говорили в ходе допросов: «Какое ты вообще имел право приехать из России, что тебе делать здесь? Мы с НИМИ, с этими русскими, разберемся сами». Вот так это звучало.

А одним высокопоставленным лицом из центрального управления КНБ Казахстана мне было сказано так: «Я бы как Чингисхан тебе кадык вскрыл и из тебя кровь пил».

- Действительно ли российский консул Владимир Нестоянов пытался с первых же дней после задержания встретиться с вами?

- Я не знаю, как он пытался, он со мной не виделся до самого суда. Он виделся только с теми, кто был покладист в своих показаниях. На суде я это ему прямо сказал. Он ответил: «Я же не знал, что так вот все». Это было, когда его судья Маргарита Владимировна Кислова чуть не выгнала оттуда. Это консула-то... Было даже смешно смотреть, что судья угрожает выгнать дипломатическое лицо: «Вы вообще отсюда выйдете сейчас».

- А где проходил суд над вами?

- У нас был «открытый суд» в здании тюрьмы. Журналистов не пускали. Родственников по усмотрению... у меня мать прямо между заседаниями там избили, и она еле уехала.

- Непосредственно во время суда избиения подсудимых тоже продолжались?

- Да.

- И вы об этом заявляли на суде?

- Во время суда гособвинение представляли два прокурора - Строкань и Жангудеева. Строкань во время следствия лично принимал участие в избиении меня. Кому жаловаться?

- Прокурор Строкань был русский, надо полагать?

- Русскоязычный.

- Так же, как и судья?

- Да, Маргарита Владимировна, очень красивая женщина... Когда я какие-то реплики отпускал или делал какие-то заявления, она говорила: «Казимирчук, сядьте и успокойтесь, а то вас сейчас успокоят. Оперативники, идите успокойте его».

У меня был адвокат Супрун, его мне КНБ любезно предоставил. Он мне прямо во время суда говорил: «Виктор, бери все на себя, тебя все равно расстреляют!» Я написал заявление, что отказываюсь от адвоката, тем более что мы с ним не подписывали никакого соглашения, просто мне сказали, что он будет, и все. Ему в КНБ обещали денег за мою «защиту», но в итоге обманули и денег не заплатили. Он сильно возмущался по этому поводу.

И глава области Виталий Метте, и запуганный депутат маслихата Шушанников, и прочие «борцы за справедливость» отказались от того, что взаимодействовали с нами во время выборов, и начали давать показания и публиковать материалы в прессе против нас. Но я их как православный человек простил.

- Почему, с вашей точки зрения, реакция казахстанских «силовиков» была настолько жесткой? Это была инициатива местной власти?

- В этом проявилось зоологическое неприятие всего, что касается «русского вопроса». Желание на корню удавить малейшие оппозиционные настроения среди русскоязычного населения, впрочем, как и титульного народа, в угоду байским амбициям. Причем удавить показательно, чтобы другим неповадно было.

Вообще первичная разработка нас на территории Восточно-Казахстанской области велась местными органами КНБ. В результате регулярных докладов в вышестоящие инстанции инициативу перехватил центр. Вплоть до освобождения мое дело курировалось из Астаны.

- После того как вас приговорили к 18 годам, куда вас направили?

- В Семипалатинск, я там месяц в тюрьме просидел, потом в Караганду. Я содержался в одиночке, была полная блокада, ни писем, ни посылок. Три года даже мать не знала, где я и что со мной. Потом только я попал в колонию строгого режима в Долинке, в сталинское время это был центр Карлага. Там стало немного легче.

- Вас как-то пытались сталкивать с казахскими заключенными?

- Нет. Это ведь Северный Казахстан. Там большинство русскоязычных, в их число входят и обрусевшие казахи, потому там не стоял остро национальный вопрос. Какое-то внимание со стороны России тоже появилось. В 2002 году приехал ко мне новый российский консул. Он мне деньги оставил, руку пожал и сказал: «Держись, крепись». Я сказал: «Держусь, но все-таки надо решать...» На все мои заявления генеральному прокурору Казахстана о том, чтобы меня в рамках Минской конвенции экстрадировали для отбытия дальнейшего наказания на территорию России, я получал отрицательный ответ. Консул даже в это не поверил, он сказал мне, что этого не может быть. Ему притащили дело, показали бумагу, и он только развел руками, когда прочел: «Ввиду повышенной социальной опасности для Республики Казахстан содержать на территории Республики Казахстан». Меня международные договоры не касались, как, впрочем, и элементарные права человека.

- Чем вы занимались в Долинке?

- Я писал стихи, писал жалобы осужденным, которые ко мне обращались. Столько приходилось видеть состряпанных уголовных дел... То есть с казахстанской юриспруденцией я ознакомился по воле случая. Зимой еще была борьба со снегом каждодневная, а летом какое-нибудь рытье, в общем, работу найдут... За работу, кстати, там не платят ни копейки...

- Вам действительно предлагали написать просьбу о помиловании на имя президента Казахстана Назарбаева?

- Да, мне говорили, я сказал, что не буду, потому что я не виноват ни в чем. Мне сказали, напиши в какой хочешь форме, и я написал, что у меня больная мать в Москве и у меня самого со здоровьем плохо. Я написал, что сделал соответствующие выводы из всего произошедшего. Я думаю, что это не было признанием какой-то моей вины. Но, как-никак, за семь лет надо было чему-то научиться.

- Заседание суда по вопросу о вашем условно-досрочном освобождении проходило прямо в колонии?

- Да, в Долинке. И меня даже не спросили, признаю ли я вину, наверное, знали, что я все равно скажу: «Нет».

- Один из членов вашей группы, архитектор Константин Семенцов, до сих пор находится в заключении в Казахстане. Почему?

- Это вопрос не ко мне, а к нашему МИДу и правозащитным организациям. Я надеюсь, что Константин Семенцов все-таки вернется в свою многочисленную и многострадальную семью.

Когда я освобождался условно-досрочно, меня бесстыдно обманули, сказав, что я освобождаюсь по «усть-каменогорскому делу» как руководитель последним из всей группы.

- Чем вы планируете заниматься в Москве?

- В первую очередь надеюсь опубликовать книгу, воспоминания, стихи свои. От политики я пока стараюсь несколько дистанцироваться, хочу проанализировать все, что, за время моего заключения, в России происходило и сделать для себя какие-то выводы. Мне бы очень хотелось встретиться с президентом Путиным. Я свои возможности, наверное, переоцениваю, говоря об этом, но мне хочется поговорить с ним лаконично, хоть 10 минут. И услышать его мнение.

- Если бы все можно было повернуть назад, вы бы поехали тогда в Усть-Каменогорск?

- Да, поехал бы.